Ян Чеснов: Автопортрет на фоне ландшафтов

Люди, ландшафты и книги детства – вот что формирует человека.

Я родился в Грозном. До высылки чеченцев я видел сказителя-илличи.   Этих исполнителей народного героического эпоса уже давно не существует. Тот старик с музыкальным инструментом дечик-пандыром в руках меня поразил. Меня куда-то везли в кузове грузовика. И туда же посадили старика в папахе со струнным инструментом в руках. Он произвел на меня, ребенка лет пяти, огромное впечатление. Став антропологом и этнографом, ведущим полевую работу, и занявшись эпосом народов Кавказа, я узнал, о чем пели такие илличи. О страдании и его преодолении. Оказалось, что первые записи текстов песен илли сделал Лев Толстой. Он приводит их в «Хаджи-Мурате». В юности я часто бывал в Ясной Поляне и пытался понять свою малую родину, Чечню, через то, что вынес оттуда Толстой. Сейчас у чеченцев популярны духовные мусульманские песни назмы о страданиях людей. Любая народная культура пронизана темой страдания. По-своему она выражена  в русском фольклоре, в кавказском, в любом. Человек везде мечтает о воле, которую он находит только в природе, в ландшафте.

Отец ушел воевать. В эвакуацию мама со мной и сестрой уезжала через Дербент. Там на окраине города мы жили какое-то время. Хождение по винограднику со спелыми плодами стало воспоминанием о райских кущах. Потом переплывали Каспийское море на палубе танкера. Море с белыми барашками волн – тоже ландшафт. В Красноводске взгляд коснулся маяка – там на своей последней работе служил смотрителем дедушка. Его предки  давно жили в Баку. Занимались добычей и продажей рыбы и икры в Персию. Отец в молодости был юнгой на гидрографическом судне. Семья роднилась с терскими казаками, азербайджанцами, армянами, грузинами.

Из эвакуации, проведенной в Башкирии, мы возвращались по Белой, Каме и Волге на колесном пароходе «Худайбердин». Вокруг звучала русская, тюркская и финно-угорская речь. Может быть, от этого потом я занимался разными европейскими и кавказскими языками, китайским и вьетнамским. В школу я пошел в равнинном Дагестане. Учителем был горец, раненый на войне в ногу. Он приезжал   на лошади, которую давал поводить, чтобы остыла,  нам, мальчишкам. Свой конь появился только у моей внучки Варвары.
    Там, в Дагестане в 6-летнем возрасте я прочел первую книгу: «Двенадцать подвигов Геракла» Льва Успенского. С тех пор книги по мифологии не исчезают из поля моего внимания. В 1970-годы вышла книга Никитина «Львы Ленинграда». Я тогда много занимался Китаем и собирал материал об изображениях драконов в этом мной любимом городе. Мне сказали, что ими же интересовался Лев Успенский, но он умер три года назад до этого разговора. Вторая, поразившая меня в 9 лет книга, - «Робинзон Крузо». В ту пору судьба забросила отца руководить совхозом в  Пальну-Михайловку, имение Стаховичей около Ельца. Кстати, сейчас туда вернулся из Австрии внук депутата царской Госдумы и крестьянствует. Мне дали эту книгу.  С нею по пути домой я сел сзади на обледенелые сани водовозки. Лошадь дернула и я слетел в прорубь в реке Сестре. Возчик вытащил меня и книгу. Тем прекраснее было  читать о тропическом острове.

   В Пальне, куда я попал с Кубани, потрясало все: вместо пароконных больших возов  лошадь тащила небольшую телегу, зимой люди ходили в валенках, мальчишки водили добывать  березовый и кленовый сок  вместо сахара каких-то насекомых в камышовых стеблях, что мы делали  на Кавказе. В Пальне впервые услышал частушки и наблюдал маланью, народное молодежное игрище.

Потом была Тула и  юность. Тула – это всё: дружба и первая любовь, книги и Ясная Поляна, а также Ясногорск (Лаптево), Венёв, Ефремов, Куликово поле, Одоев,  Белев, Поленово, Алексин с его борами и Окой, переплыть которую туда и обратно в 14 лет было страшновато.
Районы области я знал хорошо благодаря отцу, руководившему сельхозуправлением - он брал меня с собой в командировки в свою автомашину. А  в 15 лет начались летние странствия с друзьями, достигавшие Рязани, Калуги и, конечно, Москвы. Это был, очевидно, самый удачный возраст, когда происходит естественное единение ландшафта и человека: переплывание рек с одеждой на голове, ночевки в шалашах, в стогах, у кого-то в избах и дорога, дорога. Но не только: кому-то надо  наколоть дров, помочь запрячь лошадь, косу в руки взять. А это стало  подоплекой этнографического профессионализма.

К поступлению в МГУ на истфак в 1956 г. я был увлечен историей южнорусских областей и мечтал по новгородскому примеру А. В. Арциховского искать там берестяные грамоты. Берез-то  и там в изобилии. На собеседовании (золотые медалисты экзамены не сдавали) великий ученый, посмотрев мою биографию, попросил рассказать о Чечне. Возвращение чеченцев еще не состоялось. Я тогда о них мало чего знал и испытал перед Артемием Владимировичем глубокий стыд. Но был принят. А за его вопрос ему благодарен.

Мне повезло тем, что в начале 1970-х годов я познакомился со Львом Николаевичем Гумилевым. Это он способствовал моим размышлениям о народной культуре в терминах теории ландшафтов. Он был увлечен степными ландшафтами. Я решил, что судьбой мне велено изучать горный и лесной. Между тем в университете и в первые годы научной работы я много занимался Китаем, Индией и странами Индокитая. Как беспартийному туда мне научных командировок не давали. Но всё-таки в Китае в 1990 г. я поработал  консультантом одного кинофильма и съездил в маньчжурские уезды. Мысли, которые там рождались, подтверждали правоту Льва Николаевича Гумилева о связи пассионарности с ландшафтом. Народно-художественное сознание часто окрашено в пассионарно-страдальческие тона. Возьмем для примера русский концепт волюшки-воли:  ее ландшафтная сцена «темный лес», « степь кругом…», «Волга-матушка». Эстетическое восприятие ландшафта, становящегося тем самым гуманитарным, оказывается разрешением социальных и психических напряженностей, неисчерпаемым источником творческих сил народа и загадочной устойчивости его художественной культуры. Эту истину по-своему нащупывал Д. С. Лихачев, когда писал, что в «Слове о полку Игореве» природа сама становится действующим лицом.