Я. В. Чеснов. Телесность человека: философско-антропологическое понимание. М.: ИФ РАН 2007

ISBN 978-5-9540-0073-3

© Чеснов Я. В., 2007

Заключение.
Человек и телесность в театре
культуры

1. Телесность не только объемна, но и насыщена временем. В книге были рассмотрены разные стороны культурной феноменологии человеческого тела. Оно постоянно с нами, и мы не замечаем его самостоятельной мировоззренческой роли, которую в науке принято называть телесностью. Эта скрытая роль телесности упрятана за пространственной очевидностью тела. В данной работе нас особенно заинтересовало значение телесности в структурировании времени человеческой жизни и культуры вообще.

Мы привычно ощущаем свое тело как объем, находящийся в пространстве. Довольно ловко управляемся с ним в среде других человеческих и прочих нас окружающих тел. Но как трудно нам дается та истина, что наше тело не только находится в потоке времени, но и само несет на себе его следы. Неевропейские традиции хорошо знают, что наше тело может быть инструментом измерения времени. У чукчей в старину говорили о конкретном расстоянии: «Было недалеко, только два раза вспотел». У их соседей на севере Евразии юкагиров отмечена такая система. Солнце, считается, движется по телу человека. Сколько-то дней оно держится на пальцах правой ноги, затем на лодыжке, на колене, на боку, на руке, наконец, взбирается на макушку. Это летнее солнцестояние. Побывав на голове, оно начинает постепенно опускаться по левой стороне тела, пока не закончит годовой круговорот.

Такая система исчисления времени отмечена еще у других народов (памирцев, тямов Вьетнама и др.). В славянских культурах тоже остались следы такого летоисчисления, мы же говорим, например, «макушка лета». Нет сомнения, что в прошлые состояния индоевропейская традиция шире использовала состояния тела в качестве маркера времени. Так, у древних греков моментом начала старости считалось ослабление слуха.

Даже в этих приведенных фактах о «макушке лета» и слухе скрыта идея, что начало времени находится в нижней части тела, а его апогей в верхней. Австралийские аборигены на скалах рисуют культовые изображения зверей. Такого животного, например крокодила, начинают рисовать с хвоста. Это время начальное – скальное и хвостовое. Мне приходилось его фиксировать в Абхазии в 1980-е гг. Стояло засушливое лето, и жители села Адзюбжа решили совершить языческое жертвоприношение быка для вызывания дождя. После общинных молитв и трапезы шкуру быка понесли к реке Кодору хвостом вперед и бросили в воду. Тем самым восстанавливалось изначальное время вселенной с гармонией стихий. Кавказские культуры хранят это изначальное скальное время. Один абхаз учил меня при головной боли поднять камень, обвести им вокруг головы и бросить за спину. То же мне показывал пожилой балкарец на сенокосе, как средство от усталости.

2. Изначальное скальное время, зародыши и театр. Вот и оказывается, что маска, играющая такую важную роль в истории человека, в сущности, восстанавливает изначальное скальное время, время палеолита. Выступающей скалой является не только маска, столь значимая в истоках театра, но и каменные скамьи античного театра. А кто сидящие на них люди, которые наблюдают сценическое действо? Это же зародыши-глаза, у австралийцев спрятанные в кучи камней. Эти зародыши, когда видят приблизившуюся женщину, в нее внедряются, и она становится беременной. Делаем вывод: зрители в театре становятся человеческими зародышами в изначально чистом времени. Они очищаются. Вот и разгадка загадочных слов Аристотеля о театральном катарсисе-очищении. А чего только ни придумали исследователи по этому поводу!

3. Телесность страдательна и перформативна. Миф о Прометее. Концепция скального времени показывает, как смыслы переносятся от скалы-времени на человека. Камень маркирует созревание плоти ребенка. А на примере Прометея скала маркирует его взрослую ответственность, сопряженную со страданиями. В памятнике Пушкину работы Опекушина пьедестал-скала выражает ту же прометеевскую идею ответственности и страдания. В этом сила гениального памятника, соразмерного творчеству нашего поэта.

От изначального скального времени идет отсчет человеческой истории, тоже наполненной страданиями. Но мы хоть можем отбросить их, как камень, назад за спину и надеяться на лучшее. Тут перед нами уже мерцает смысл страдальческой жизни апостола Петра-камня, на котором была «воздвигнута» Церковь. Библейское «время собирать камни» отсылает нас к изначальному скальному времени.

Значит, через камень-скалу наше тело обретает телесность, обстоятельство огромного исторического и мировоззренческого масштаба. Телесность обретается и хранится. Телесность – ценность, но скрытая. Она молчалива, как камень. Она выполняет функцию паузы молчания. Эта пауза структурирует речь нашего социального поведения. Антропологический материал показывает, что Слово началось в те же скальные времена. Так, у ингушей мне удалось записать изречение: «Прежде чем шагнуть, посмотри; прежде чем сказать, оглянись». Почему нужно именно оглядываться? Да потому, что Слово возникло там, сзади, в изначальном скальном времени. Поэтому сказано, что «в начале всего было Слово». Там начиналось все. В русских летописях первые князья названы начальными. Наш современный социальный термин «начальник» напоминает об этом.

Что за реальность, с которой все начиналось и там уже содержалось? Это виртуально-бытийная реальность, содержание которой раскрыто в нескольких главах. У нее не признаки, а проявления. Ведь мы говорим не о теле, а о телесности. Телесность перформативна и сценична. Мы имеем дело не столько с телом, сколько с образом тела, в этом суть визуального концепта тела.

4. Телесность агональна. Маркированная прометеевской скалой-камнем при зачатии-порождении эта телесность к концу жизни растительно-смертна. Удивительно стабилен у всего человечества во все эпохи его существования погребальный обряд – усопший должен быть одет, а у тех обществ, которые одежды не носят, труп связывают. Это не боязнь мертвого, как объяснялось в позитивистских книжках о дикарях в XIX в., а мысле-образ тела, в силу которого живой маркирован камнем или обмазан минералогической краской, а мертвый маркирован растительно. Отсюда роль растений (цветок, цветов, зерна и огня как производного из растения) в погребальной обрядности, заключение мертвого в дерево-гроб и обряды трупосожжения (огонь – ипостась растения).

Получается, что телесность нестабильна на протяжении жизни человека, что она виртуальна. Такая виртуальность неоднозначна – она агональна. Это мы хорошо видели в главе, посвященной витальности и здоровью: такова витальность долгожителя, агонально ее утверждающего при встрече с гостем и молодыми членами общины. Сейчас обратим внимание на то, что телесность агональна в самом индивиде. От него зависит продление каменно-скальной деятельной и порождающей телесности и отдаление растительно-смертной. Первый полюс предполагает концентрацию деятельных трудовых («титанических») способностей, сопряженных с претерпеваниями, и способностей владеть Словом (мыслительных). Последняя способность структурируется тормозными реакциями, выраженными паузой молчания, т.е. выдвижением на первый план каменно-скальной перформативности.

5. Женская телесность вторична. Примечательно выглядит гендерная телесность. Она отнюдь не первобытная данность даже в случае с сексуальным идеалом красоты. Женская телесность вторична по отношению к каменно-скальной световой телесности мужского породительного начала. Вспомним видящих зародышей австралийцев, именование «глазками» почек на клубнях в русском языке, выражение «я тебя хорошо вижу» в абхазском языке, означающее признание мужчины в любви к женщине, а также «Увидь меня!» Авраама. Отсюда ассоциации мужского начала с звездным небом, изученные нами в севернорусском фольклоре. А женское начало по закону агональности становится ассоциированным с растительностью: тополиный стан, персики и прочий арсенал международной поэтики женской красоты. Как было выяснено, растительная телесность смертна, что хорошо иллюстрирует символика запретного плода в Ветхом Завете и женская инициатива в его срывании.

Сказать, что телесность образна, теперь оказывается мало. Телесность предстает как динамический мысле-образ, меняющий свою символику при четкой вписанности в пространство и время. Уже этого одного достаточно, чтобы усомниться в истинности положения о некой мифопоэтической реальности, автономно существующей как жанр фольклорного творчества. Телесность натуральна и реальна без всякой поэзии. Но она находится в поле творимой, порожденной виртуально-бытийной реальности. И при всем том телесность задана как самостоятельное и всему предшествующее начало, само порождающее вторичные формы. Пример мы назвали выше – женская телесность. Результатом такого понимания телесности является следующее обстоятельство.

6. Вброшенность телесности. Борьба за вмещенность. Динамическая телесность, вытекающая из ее относительной независимости от пространства и времени, позволяет осуществиться той вброшенности человека в мир, о которой как о важной философской категории нам поведал М.Хайдеггер.

Эта вброшенность – экзистенциальное условие существования человека. Показательно, что абстрактная, философско-логическая мысль Хайдеггера в рассуждениях о вброшенности оперирует совершенно антропологическими сюжетами, вроде вспучивания человеческих судеб холмиками могил. Идея постава, венчающая категориальный аппарат Хайдеггера, находится у него в том же русле рассуждений.

Итак, телесность, увлекающая за собой витально-бытийную реальность, может быть вброшенной и таким образом опережать ход времени. И давать некие знаки-ориентиры этого забегания. Когда они есть, развивается искусство прогностики. Это колоссальный поведенческий пласт во всех культурах мира. Но еще чаще таких знамений нет. Тогда люди вынуждены действовать в зоне риска. Как это осмыслялось, мы показали в главе о Прометее. Есть еще третий выход из ситуации; его хорошо освоили в Древней Греции, наполнив жизнь той самой агональностью (соревновательностью), которая нам так помогла в понимании телесности.

Античниковеды считают, что корни агонических институтов в Древней Греции лежат в общей индоевропейской традиции состязательности. Они были уже представлены у ахейских племен, захвативших в середине второго тыс. до н.э. Кносскую цивилизацию. К эпохе ахейцев восходят традиции олимпизма. Мифологически олимпизм осмыслялся как борьба новых богов Олимпа с титанами. Причем победа олимпийских богов рассматривалась в качестве благодати, нисходящей на землю. По аналогии с этим победа олимпийского спортсмена тоже имела свойства благодати, принесенной им в свой город и пронизывающей все его дома, всех его жителей. Такая победа не развлечение, а жизненная необходимость.

Современная массовая культура ведет титаническую борьбу за вмещенность телесности всеми доступными средствами против культурно нормированной бестелесности. Широко обсуждаемый кризис состояния общества – философско-антропологический факт, понимание которого ускользает без внимания к этосу телесности.

7. Телесность титанична. Деятельностная природа титанизма покоится на причинно-следственных связях. Усилия титанов поэтому всегда трудовые и частные по их целям и задачам. Они выражают идеалы горизонтального гражданского общества. В античном мифе о титанах эти связи были отрефлексированы как стихийные. Так, в столбах туч из Везувия видели образы титанов, вернувшихся из Тартара. Богами их место было определено в Тартаре по той причине, что титаны рвали привычные культурно сложившиеся устои. Они вносили экспериментально-личное начало. Выкинутые из стереотипизированной культуры, титаны стремились быть снова «вброшенными» в свою виртуально-бытийную реальность. Образами титанов утверждался принцип агональности, отрицавший космически- олимпийский вертикальный принцип власти.

Титаническая телесность не пропала с поражением титанов, она осталась с нами в виде витальности – жизнедеятельной способности, аналогичной нраву. В античности и в средневековье витальность высоко ценилась как достоинство личности. Такое к ней отношение сохранилось в народных культурах, где она воспета в эпосе. Эту витальность следует отличать от здоровья. Рождаемость связана с витальностью, а не здоровьем.

8. Телесность и рождаемость. Считается, что философия теперь становится человекоразмерной. Но в антропологии всегда было аксиомой, что она человекоразмерна. Лев Толстой благодарил Миклухо-Маклая за то, что он показал, что и папуас – человек. Значит, все, что присуще любому человеку в разных концах Земли – аборигену Австралии или изысканному жителю Парижа или Лондона, – это все равно будет человек. И вот что с этой человекоразмерностью происходит.

Человек столкнулся с хаосом отнюдь не вчера. Он жил постоянно в условиях риска и хаоса. Это основное условие существования человека. Он вынужден постоянно преодолевать хаотичность окружающей среды, опасность, жить в зоне риска и находить из нее выходы. Одним из решений антропологических проблем риска была рождаемость.

Возрастные инициации были включены в механизм рождаемости. Напомним, как это происходит у папуасов. Инициируемого парня выхватывают из материнского общества, тащат в лес, погружают в некое искусственно созданное сооружение под названием «чудовище», которое его «проглатывает», «умерщвляет». Здоровенные мужики нападают на него, режут ему кожу, пронзают, зубы выбивают и т.д. Это «смерть», он ритуально умирает. Человек должен пройти эту стадию ритуальной смерти. Через несколько дней этих мучений, когда он мужает, ему объясняют, что мучили его не духи. Что это все чушь, для непосвященных женщин. А на самом деле, знание таково: оно состоит в том, что надо жить без риска, не бояться смерти и ты получишь за это загробное воздаяние. Когда ты отсюда, из леса, выйдешь, ты должен будешь жениться и рожать детей.

Этот эмоционально схлопнутый выход из хаоса через образы возрастной инициации получал блестящее подтверждение в том, что мы с вами живем. Поколения до нас жили в этом модусе. И во многих регионах, где я бываю, где очень прочная структура семьи, – скажем, в Сибири у некоторых популяций, на Кавказе – это существует. Мужчина должен доказать, что он мужчина: доказательство – дети. И там, в отличие от нас, нет проблемы с рождаемостью. О чем это говорит? О том, что хаос был всегда управляемым универсальными средствами культуры. Общество нашло эти универсалии культурных составляющих: хаос оказался управляемым витально-личностно и благодаря телесности.

Социальная напряженность разрешалась и управлялась через витальность. У древних греков в элевсинских мистериях парню говорили в это время: ну вот, у тебя склонности быть тем-то, например, у тебя задатки воина или задатки политика. А у тебя, парень, никаких нет, но ты не волнуйся, ты создашь семью, у тебя будут дети. Вот критерий, который мы утратили, – ценность семьи и порождения жизни. В русских деревнях до сих пор я еще встречаю стариков, которые говорят о том, что к неженатому или бесплодному жалостливо относились, вроде как к больному. Ненормально это, не принято. Вот так вот на них смотрели. А сейчас полно таких, гуляют петухами без детей. Это кризис нашего сознания.

Обычай не институализирован, поскольку витален. Обычай телесен и находится на дистанции к социальности. До сих пор рождаемость обеспечивалась обычаем, а не социумом с его нормами. А человек пошире норм благодаря телесности.