Источник публикации: Советская этнография, 1989, № 1

Я.В.Чеснов

 

Размышления об абхазской культуре.

 

В каждой профессии есть свои рабочие приемы. Такие подходы к делу, часто называют “секретами”. Что касается работы этнографов не кабинетной, а с людьми, выражаясь профессионально, “в поле”, то наш секрет известен всем поиск пожилого человека, много повидавшего и многое знающего, каждое слово которого нужно бережно зафиксировать. Зна­ния старшего поколения неповторимы и могут бесследно исчезнуть не только для науки, но и для самого народа. У этнографов моральная потреб­ность сохранить накопленное тысячелетиями достояние народа становит­ся, таким образом, профессиональной задачей. Абхазская этнография за­служила научный и общественный авторитет трудами многих талантливых ученых, среди которых блистает имя Д.И.Гулиа. Он и его сподвижники приняли эстафету, идущую еще от служившего офицером в середине XIX в. С.Званбая, и передали ее этнографам-профессионалам Ш.Д. Инал-Ипа, Л.Х.Акаба и более молодым специалистам. Чтение трудов этнографов-аб­хазоведов создает волнующее впечатление соприкосновения с культурой одного из древнейших народов Кавказа, в своей истории связанного с миром причерноморских степей, цивилизациями Передней Азии и античной Греции. Казалось бы, прошлое у абхазов должно давлеть над настоящим. А на долю этнографа в этом случае оставался бы сбор драгоценных ос­колков, сохранившихся в памяти людей старшего поколения.

Первые же шаги нашей самостоятельной этнографической работы в Абхазии показали, что это не так. Абхазская культура предстала перед нами как жизнеспособное целое, в котором сочетается старое и новое, как та­кая система ценностей, которая разделяется рабочими, крестьянами, интеллигенцией, старыми и молодыми людьми, мужчинами и женщинами. Следовательно, возникла задача изучать не отдельные, пусть даже интересные факты, дошедшие до нас из прошлого, а целую систему ценностей вместе с реально действующими нормами поведения. Хорошим ориентиром в этом направлении нам послужила информативная и актуальная по характеру постановки вопросов книга Ш.Д.Инал-Ипа “Традиции и современность”, вы­шедшая двумя изданиями в 1973 и 1978 годах, Эта небольшая книга за­ставляет о многом подумать. Ведь, если мы боремся за сохранение при­родной среды, нас окружающей, то не пора ли подумать о сохранении нас самих, о том чтобы мы были идентичны сами себе, чтобы сберегли луч­шее, созданное предками, а не утратили это даром.

В знаменитом труде Джеймса Фрэзера “Золотая ветвь”, посвященном разгадке тайн мифологии и религиозных верований, есть одно упоминание об абхазах. Это интересное место позволим себе процитировать: “Когда весной абхазские пастухи причащались мясом жертвенного животного с посохами в руках и перепоясанными чреслами, это выглядело одновремен­но как таинство и как клятва во взаимной помощи и поддержке. Ведь клятва, сопровождаемая причащением мясом священного животного являет­ся прочнейшей из клятв, в данном случае клятвоприступник никак не мо­жет уйти от мести бога, ведь, будучи им съеден, бог стал частью его тела”. Английский ученый в данном случае интересовался главным обра­зом проблемой тотемизма одним из древнейших верований в родство че­ловека с животным, причем такое родство подчеркивалось торжественными обрядами поедания тотемного животного. История тотемизма очень слож­на и до конца еще не выяснена, но одна социальная черта в разных фор­мах тотемизма всегда выступает на первый план в этих верованиях и ритуалах отражается единство коллектива. Вот откуда эти слова о клят­ве во взаимной помощи и поддержке. Именно эту, социальную сторону по­добных обычаев, нам хотелось бы здесь осветить. В древности такие обы­чаи родились на основе представлений человека о единстве его с окружа­ющей природой, которую он одухотворял и обожествлял и в то же время более строго относился к себе. Таинством и клятвой была описанная тра­пеза пастухов. То естъ пища объединяла людей.

Остановимся поподробнее на пище, на таком заурядном с первого взгляда факте, вроде бы далеком от духовных устремлений человека. Но ведь это не так. В том, как питается человек, виден его характер, а традиционные виды пищи одна из прочнейших черт национальной культры.

Пищевые традиции прочно сохраняются в абхазском быту. Даже если сам состав пищи может быть изменен под влиянием новых условий жиз­ни, хотя бы развития сети общественного питания, выступят вполне оп­ределенные особенности абхазских пищевых обычаев. Прием пищи прежде всего коллективное действие и в этом своем виде он подчинен опреде­ленным правилам, не лишен торжественности в самом обычном случае и становится красивым обрядом в особой обстановке.

У абхазов для человека, который сторонится дружеского общения есть термин, интерпретирующий эту отрицательную черту в плане пище­вого поведения. Такого человека могут назвать “малакрыфа” “чело­век, который из чрезмерной скупости и жадности ест один”. Прием пи­щи (я нарочно применяю такой неуклюжий термин) немыслим у абхазов без каких-либо проявлений человеческого общения. Вино на столе толь­ко усиливает коммуникативный аспект трапезы и значение слов, речи еще более подчеркивается вставанием произносящего тост.

Конечно, есть и среди абхазов люди, которые любят поесть, но и они стараются это скрыть воздержанность в пище считается большим достоинством человека. Еще Н.Торнау, служивший на Кавказе в середи­не ХIХ в. отмечал, что обычно абхаз питается один раз в сутки перед закатом солнца. Умеренность питания абхазов отмечал в конце прошлого века и такой знаток абхазского быта, как ботаник Н.М.Альбов. Инте­ресно, что в одной из легенд о праведнике Георгии рассказывается, что посланник бога вырезал у него все внутренности, кроме сердца, печени и легких, и Георгий, переставший вообще есть, стал святым.

Пищевые потребности только часть витальных (жизненно необходимых) потребностей. Но и рассмотрения их достаточно, чтобы сделать вывод о строгом регламентировании биологических потребностей в традицион­ной абхазской культуре. Этот вывод можно было бы распространить на всю ту сферу, которую принято называть инстинктами, вплоть до инстин­кта сохранения жизни. В условиях ограничений витальных потребностей происходят примечательные изменения они в высшей мере становятся элементами поведения, т.е. знаками, которыми человек может охаракте­ризовать себя. Биологические в своей основе потребности становятся явлениями культуры. Тесная связь ценностей, относящихся к первичным основам жизни, с духовными ценностями характерная черта абхазской культуры вообще, абхазского жизнелюбия в частности. Это заметно и в юморе, и в выражениях самых высоких понятий, таких как любовь к Ро­дине и гордость за ее народ: “Хлеб-соль (в смысле гостепреимства) каменная ограда Абхазии”.

Как ни избегал я касаться гостепреимства хотя бы в начале очерка, но это произошло неизбежно в своем прямом виде, а скрытно эта тема присутствует в нашем рассказе с самого начала. То, что гостепреимст­во первейшее правило абхазской жизни, как бы всепроникающий эфир, делает его очень сложным для анализа, затрудняет поиски истоков,на­чал. Иx может и не быть в том смысле, что вот, дескать, возник ког­да-то абхазский народ, а потом в силу таких-то причин появилось гос­теприимство. Народ немыслим без народной культуры, а гостепреимства одна из сокровенных черт абхазской культуры,значит нельзя разделять их или по крайней мере только условно в целях научного анализа,на какое-то время мы сосредоточим внимание только на теме гостепреимст­ва. Но перед тем, как двинуться дальше по пути неизбежно холодного, к сожалению суховатого анализа, хочется вспомнить живые сцены обще­ния, свою не всегда легкую участь гостя, чтобы за собственным,пусть небольшим человеческим опытом почувствовать мощь тысячелетней тради­ции, давшей эпические образы М.Лакербая.

Этнографы, изучая обычаи многих народов земного шара,устаиовили что гостепреимство коренится в институтах первобытных народов, еще не достигших уровня развитого классового общества. Иными словами обычай гостепреимства возник тогда, когда общество еще не было рас­колото на антагонистические классы и еще до того, когда капитализм превратил человека в придаток к вещам, а в центр мироздания вместо него поставил товар и деньги . Что ж тут плохого, если обычай имеет давний возраст? Разве русские должны стыдиться своих обычаев гос­тепреимства и хлебосольства, которые всегда отмечаются представите­лями многих европейских народов? Думается, что любой хороший обычай можно превратить при усердии в свою противоположность. Кого-то насы­щение пищей делает малакрыфой, а кто-то превращает гостепреимство в праздное времяпрепровождение или средство достижения корыстной це­лей.Это уже важный вопрос воспитания и идеологической работы. Эти меры могут быть успешны при хорошем знакомстве с данными этнографии.

А что она говорит по конкретному поводу абхазского гостепреимства? Обращает на себя внимание, что гостепреимство не какая-то от­дельная сторона быта, а оно связано со всей системой традиционных правил и воззрений. Какими бы ни были мифологическими или религиоз­ными по форме такие воззрения, они отражают давно сложившиеся стерео­типы народной жизни. Так, мы зафиксировали представление, что сами люди на земле живут в гостях у бога. Охотник в горах находится в гостях у бога охоты Ажвейпшаа. С другой стороны,бог бывает в гостях у людей. Эти примеры говорят о том, что гостепреимство широкое мо­ральное и поведенческое понятие, охватывающее весь мир. Это понятие более фундаментальное, чем другие социальные понятия. В гостепреим­стве нельзя отказать даже кровному врагу. В отношении гостя строится и иерархия семейных положений например, молодой хозяин (сын главы дома) не имеет права принимать гостей. Появление гостя в доме пере­страивает ритм жизни на ритуально торжественный лад. В прошлом по такому случаю хозяйственные работы прекращались на трое суток. В данном месте вместо перечисления правил гостепреимства стоит при­вести слова упоминавшегося Н.Торнау:”... В глазах горца нет такой услуги, которая могла бы унизить хозяина перед гостем, сколько бы ни было велико расстояние их общественного положения”.В науке вы­сказаны разные точки зрения на причины развитого обычая гостепреим­ства у народов Кавказа. В частности, указывается на то, что в старину гость был важным источником информации о внешнем мире. Собранный нами материал пока­зывает, что всё явление гостепреимства нельзя сводить к какой-либо утилитарно полезной причине. Это целый взгляд на мир, мировосприя­тие, в которые вовлечены человеческое общество в природа. Причем все общественное в человеке делается общепризнанным, предано широ­кой публичности и в этой общезначимости как бы наделяется качеством природного и вечного. С другой стороны отправление индивидуальных, “естественных” потребностей в условиях одухотворения природы сопря­жено с чувством стыдливости, т.е. также в высшей мере социализиро­вано.

Взгляд на природу, как на нечто одухотворенное, глубоко коренит­ся в абхазской культуре.1 Очевидно поэтому целые века и даже тысяче­летия распространения христианства и ислама не смогли поколебать местного язычества. Обе мировые религии с их идеей загробного воздаяния не пустили глубоких корней на абхазской почве. В начале этого века была записана одна молитва, начинающаяся удивительной формулой-сомнением: “Если существует загробная жизнь...” Вместе с этим мы отмечаем очень смутные представления о душе, о ее посмертном существовании. У абхазов не нашел популярности образ спасителя-мессии, poж­денный надеждами угнетенных масс на конечную справедливость. Все это еще раз подчеркивает ориентированность традиционного абхазского ми­ровосприятия на жизнь, а не на смерть.

Что касается физической смерти, то ее неизбежность не вызывала трагических нот в абхазской культуре. Зато смерть стала метафорой всех бесчестных поступков человека. О совершившем такие говорят: “Он мертвый”. Даже сама по себе смерть только средство проявить стой­кость. Есть такое выражение “бегать от смерти бесчестно”. Можно ска­зать, что жизнь по абхазской традиции неразменна, недаром в “Песне героев” есть слова: “В один день кто родится, в один и умрет”. По­этому в ориентированности на жизнь имеется в виду жизнь героическая, неразменная жизнь до ее предела. В этой концепции находит себе объ­яснение то многообразие героических мотивов и сюжетов в устном поэ­тическом творчестве абхазов, на которое обращали уже много раз свое внимание фольклористы и этнографы. Отметим, что установкой на героизм объясняется почти полное отсутствие лирических песен. Свои лирические чувства герой может выразить в деяниях, охотничьих подвигах, в танце, не в словах, даже в абхазских волшебных сказках элементы героики выступают на передний план. А этот тип сказки ведь обращен к детям. Стоит ли еще после этого удивляться, что женщины старались воспитать  в детях именно геройство, что в абхазском словаре есть специальный термин, относящийся к женщине, совершившей героический поступок. Бы­ло бы неправильно думать, что героизм сводится только к чрезвычайным ситуациям и поступкам. Отражением героической психологии народа вы­ступают обычаи проявления сдержанности на людях во время поминок по близкому родственнику, обычай, по которому женщине при родах непоз­волительно стонать, высокие оценки выдержки и терпения. В горах по­следние считаются единственно возможными характеристиками поведения.

Героическое отношение к жизни тесно связано с представлениями о доле, характерными для абхазов и многих других народов Кавказа. Доля это та часть жизненных благ, которую человек получает только фактом своего рождения. Этнографически это очень древнее понятие, восходящее к женским божествам, подательницам жизни. В получении своей доли участвует даже душа умершего поминки это доля души. Есть божества, дающие долю. Они, например, предопределяют количество дичи, которое охотник может убить за всю свою жизнь. Иногда эта доля относится к семье: если отец по какой-то причине убил мало дичи, ее добудет много сын. В начале века бытовало представление, что в каждой семье есть доля бога. Сами божества считались долями главных божеств. Например, луна и солнце, Алышкинтр божество собак, Ачы-цацам лошадей и дру­гие являются долями бога Айтара. Некоторые имена божеств уже забыва­лись еще в начале текущего столетия и о них говорили инху “его доля матери” или инцваху “его доля бога”.

Нам кажется, что обрисованные представления очень интересны для выяснения общего мировосприятия в традиционной абхазской культуре, которое отразилось в своеобразной поведенческой модели. Так, до сих пор сохранилось мифологическое представление, что дьявол племянник бога и тот никогда его не убьет до смерти. Этот миф и подобные ему говорят о получении своей доли любым существом, каждое из которых имеет право на жизнь. Можно сказать, что представление о доле это своеобразный культ жизни, сохранившийся у других народов в виде пере­житков, Показательна этимология русского слова счастье, т.е. часть, доля какого-то лица.

Рассмотренное представление особым образом воздействует на нормы поведения в традиционной культуре. Человек относится к своей судьбе, которую он воспринимает героически, как к чему-то такому, от чего не-льзя уклониться. Вспомним приведенное выше “от смерти бегать бесчест­но”. При отсутствии выбора судьбы (бытовало верование об ангелах ашац­ва, писавших на лбу судьбу ребенка) остается очень важный выбор спосо­ба, как эту судьбу реализовать. Иными словами, остается необязатель­ный, но престижный спектр поведения, который обозначается словом ала­мыс.

По-русски аламыс лучше всего можно перевести словом “совесть”. Высокая оценка аламысного поведения свойственна людям всех возрастов ,мужчинам и женщинам. Если строить иерархию качеств, входящих в понятие аламы­са, то на первом месте обязательно оказывается гостепреимство, затем следуют правила публичного и внутрисемейного общения, основанные на уважении младшими людей старших возрастов. Примечательно, что в поня­тие аламыса часто включается разумное и бережное отношение к домашними диким животным, ко всей природе. В своей работе мы встречали самые различные формулировки аламыса. Назовем некоторые: подчинение решению народа, уважительное отношение к человеку даже этого не заслуживающе­го, отсутствие зависти к другим, доведение до конца начатого дела, стойкость вообще, самостоятельность, решительность в отстаивании чес­ти. Перечисленные черты позволяют сблизить аламыс с рыцарским кодек­сом чести на Западе, В связи с этим можно высказать предположение, что абхазский аламыс, как и европейский рыцарский кодекс генетически свя­заны с арабским намусом, оказавшим в эпоху крестовых походов опреде­ленное влияние на представления европейцев о воинских доблестях, вклю­чающих куртуазное отношение к женщине. Кстати сказать, европейская ге­ральдика имела несомненные связи с арабской и эти связи возникли еще в эпоху арабских завоеваний в Европе, т.е. в VII-VIII вв. Возможно, что к этому периоду восходит и развитие абхазского аламыса,по­лучившего благоприятную почву в раннефеодальном абхазском цар­стве. Очевидно, определенную роль идеологического субстрата сыграли еще более древние нартские сказания.

Аламыс, представляя побудитель­ные мотивы и высоконравственные поступки личности, соотносится со всей системой традиционного абхазского мировосприятия. Последнее выражается понятием ауаюра, буквально “человечность”. Характерно, что человеч­ность, гуманность рассматривается как критерий всех нравственных ка­честв. Есть абхазское выражение “мужество без человечности бесчестно”. Итак, ауаюра это принцип всеобщей гуманности, основной мотивационно­нравственный принцип.

Аламыс и ауаюра функционируют на основе общепринятых норм поведения, для обозначения которых используется термин апсуара буквально “абхаз­ство”. Ш.Д.Инал-Ипа более правильно это переводит как “абхазский эти­кет”. Нормы, относящиеся к апсуара более формализованы, чем принцип поведения в аламысе и ауаюра. Они охватывают житейские ситуации и ри­туализованное сакральное поведение. В системе функционирования приня­тых норм (апсуара) и индивидуального высоконравственного поведения(аламыс) есть очень интересный момент. Он заключается в том, что пре­красное владение нормами предполагает такое их нарушение, которое проявляет аламыс нарушающего. Можно привести массу примеров этого принципа из абхазского быта. Очень часто это случаи,когда старший в знак уважения младшего стремится уступить ему свое место или очередь какого-либо действия, гость таким же путем проявляет глубокое уваже­ние старшего по возрасту. Какой вывод следует из рассмотренньх ситу­аций? Такой: аламысное поведение нельзя формализовать, это постоянное творчество. Абхазская традиционная культура дает простор этому твор­честву, т.е. простор для развития личности.

Мы уже довольно далеко ушли в сторону от того, что было в начале наших заметок описания пастушеской трапезы, взятой из “Золотой вет­ви”. Пора возвращаться к исходному пункту, состоящему в подчеркивании факта тесной связи между природой, ее восприятием и поведенческими принципами абхазов. Этим фактом мы пытаемся в какой-то степени обрисо­вать бесконечно сложную проблему человека как она решает­ся в абхазской традиционной культуре. В основе эта культура направлена как бы на “преодоление тела”, на ограничение и регламентацию биологи­ческих потребностей, на воспитание выдержки и терпения, которые соста­вляют основу аламысного поведения. Когда пастухи нам описывали суровый быт в горах при пастьбе там скота и в частности сон под буркой ногами к костру, последовало неожиданное сначала для нас замечание, что та­кой сон “воспитывает терпение”. Только позже, когда стала прояснятьсявся система традиционного мировоззрения, стал раскрываться смысл этого замечания. Это мировоззрение сочетает воспитание выдержки,терпения и героизма, можно сказать ритуализованного отношения к стойкости и порядочности с радостным восприятием жизни во всех ее физических и духовных аспектах. Этнографический материал показывает, что представ­ление о героизме, как основе личности, формируется у абхазов в усло­виях аламысного поведения, требующего подчинения биологических потреб­ностей регулирующей системе норм и еще более важных принципов гуман­ности. Существенно отметить также то, что формирование личности с ориентацией на ценности аламыса происходит путем самовоспитания ин­дивида, активно относящегося к характеру своих поступков и побуди­тельных мотивов.

Весной абхазские пастухи гонят скот в горы. Начинается сезон пастьбы, дойки скота и охоты. Около ночных костров еще можно услы­шать сказания о древних горных обитателях ацанах, о героической жиз­ни нартов.